КИНОАФИША РОССИИ

Киноафиша России - Михаил Иванов - Хроника жизни - Случай снова привёл в Нижний Новгород

Случай снова привёл в Нижний Новгород


Здесь я прожил 18 лет. Не лучших в моей жизни. Не люблю я этот город, недобрый он. И всего 3-4 человека из этого куска моей жизни оставили в ней добрую память. Один из них, мой учитель, профессор Пединститута Владимир Вячеславович Радзиевский, давно умер, дожив почти до 100 лет. Второму, тоже моему учителю жизни, Владимиру Леонидовичу Пономарёву - 85 лет. Я навестил его, он по-прежнему бодр, хоть и болеет, и мы провели в беседе прекрасные несколько часов.
Перепечатываю его недавнее интервью газете "Нижегородская правда":

"Клеймёная судьба"


"С Владимиром Леонидовичем Пономарёвым, заместителем председателя областной общественной организации «Защита прав жертв политических репрессий» и председателем районной (Приокской) мы встретились накануне его 85-летия.

«Назначили на заклание»

– Моя судьба, пожалуй, счастливее, чем судьбы многих других детей «врагов народа»Я не попал в детдом, и маму не забрали в лагерь, несмотря на то, что отец был арестован по пресловутой 58-й статье. Но жить с этим клеймом мне пришлось больше полувека, – рассказывает Владимир Леонидович. – Я коренной нижегородец, родился в 1931-м в замечательной семье, безоговорочно принявшей советскую власть. Мама – врач, папа – герой Гражданской войны, в армиях Сокольникова, Косиора, в составе Первой конной Будённого с белыми сражался. А по профессии – учитель. Вернувшись в Нижний, сначала школой заведовал, потом роно, потом гороно. И в педагогическом техникуме в Лыскове успел поработать, и в Сормове инженерно-педагогический институт организовал. Куда партия посылала, туда и шёл. Он был одним из самых верных её солдат. Последним было направление в Курск директором пединститута. В общем, жил человек, работал, жену любил, сыновей воспитывал. И подумать не мог, что его уже назначили на заклание как какую-нибудь жертву в языческие времена.

Нынешним молодым и невдомёк, что был такой «террор по квоте». А жаль: надо знать и нам всё.

Поводом для ареста Леонида Ивановича Пономарёва стало знаменитое «дело пединститута», связанное с распространением письма Ленина к партийному съезду в «преступную группу» вместе с преподавателями и студентами его включили как бывшего заведующего гороно. В 36-м «враг народа» Пономарёв попал в Бутырку, а в 38-м его расстреляли. Родные же свидетельство о смерти получили только в 1956-м.

Остаточная порода

– Так мы с братом стали, как сказал поэт, «остаточной породой», щепками того дровья, что вспыхнуло и сгорело в 37-м, – продолжает мой собеседник. – Как дальше сложилась жизнь? Чтобы избежать преследования, сразу же уехали с мамой в Горький к бабушке. Потом мама нашла место участкового врача в Балахне. Год снимали комнату у добрых людей, пока квартиру в деревянном доме не дали. Органы, конечно, быстро маму нашли, стали на беседы вызывать. Как правило, вечером. Вздрагивать при виде дяденек с фуражками с синим околышем я перестал, когда уже вой­на началась. Нас тогда в покое оставили. А в остальном мы жили, как все мальчишки того времени. Я гордился тем, что не крещён, носил красный галстук, верил, что взрослые когда-нибудь построят коммунизм, но больше – в маму. Намеками на то, что отец в тюрьме, нас никто не изводил. Простые балахнинцы в партийные разборки не вникали…

Осознать особость своего общественного положения братьям Пономарёвым всё же пришлось. На радиофак в политех старшего, Олега, сразу не приняли. Пришлось Лидии Константиновне (так звали их маму) к самому главному энкавэдэшнику на Воробьёвку ехать. И Владимир после школы по причине анкетных данных в Ленинградское морское строительное училище не попал.

– Если честно, не очень и расстроился, – признаётся он. Сразу же в Горьковский строительный поступил. Но осадок остался. Напомнили-таки, чей я сын.

Тихий диссидент

– Знаете когда понял, что мы какой-то не такой социализм строим? Когда на целину после института приехал, – говорит Владимир Леонидович. – На всю жизнь запомнил, как горы зерна (баснословный урожай!) прямо на землю складывали. О хранилищах-то не позаботились. В общем, полное безобразие. Помню, подумал: «Разве отец о такой стране мечтал, когда в партию вступал?» Подобные размышления и сделали меня диссидентом. Правда, тихим: самиздат не читал, «Голос Америки» не слушал, на площадь с плакатом не выходил. Но коммунизм строить расхотелось.

После целины я ещё много где поработал. Был бригадиром комплексной бригады, мастером, начальником производственно-технического отдела, проектировщиком. Таких, как я, тогда летунами звали. А на самом деле я просто своё дело искал.

И нашёл. 35 лет в техникуме строительное производство преподавал – предмет, к счастью, совершенно аполитичный. А за сломанную судьбу отца у меня до сих пор душа болит. Всё думаю: как такого преданного революции человека обвинили? Он ведь всю свою короткую жизнь себя в каком-нибудь нужном для страны деле искал… И потом, что значит «реабилитирован»? Прощён? Но за что? Вина-то не доказана.

Его портрет так и стоит на столе. Так что он всю жизнь на меня смотрит. А я всю жизнь чувствую, что у него в долгу. Поэтому и в организацию нашу вступил. Нельзя, чтобы такое забывалось."

Комментарии:Добавить
Новый комментарий:

Уведомлять об ответах на комментарий
E-Mail